Зима, в которую она их нашла
Элеонора Васильева приехала в Ригу вечерним поездом третьего ноября тысяча девятьсот двадцать третьего1, с деревянным сундуком, медным самоваром и именами семи двоюродных братьев и сестёр на сложенном клочке бумаги. Сундук был материн; самовар прежде принадлежал бабушке. Тот клочок бумаги, исписанный её рукой2, переживёт следующие пятьдесят лет — то складываемый, то расправляемый — и всплывёт в 1973 году в ящике под стопкой нераспечатанных писем.
К концу декабря она нашла четверых из них. Двое к тому времени превратились долгой городской зимой в почтенных латвийских граждан с почтенными латвийскими именами; один3 стал учеником печатника в старом квартале и позже выучит читать старшего сына Элеоноры. Четвёртая, дальняя родственница, о которой она только слышала, была повитухой в Пардаугаве и приняла её дочь через восемь месяцев4 после приезда.
Остальных трёх она не найдёт ещё сорок один год — и то лишь с помощью государственного архивиста в Костроме, успевшего к тому времени стать другом. Когда она наконец получила фотографию всех троих вместе — снятую в 1928 году, перед голодом, — она, по рассказам, заплакала за кухонным столом и до самого вечера не сказала ни слова. Её внучке, тогда шестилетней5, это запомнилось.
«Бабушка не плакала никогда. Только тогда. И ещё один раз, в семьдесят втором.»
Дальше в этой главе — рабочая зима 1923 года. Четыре встречи. Приходские записи, которые их подтверждают. Двое детей6, чьи имена появляются в домовой книге того февраля. И тихий, спорный вопрос о том, как Элеонора сумела прожить эти первые месяцы — вопрос, на который у нас, мы считаем, есть ответ, но с которым семья вольна спорить.